The Maelstrom
The Maelstrom
Вечный Бард стоял на пороге «Воронки» и чувствовал, как подошвы его сапог вибрируют в такт музыке, доносящейся изнутри. Басы пульсировали в промозглом воздухе индустриальной окраины, смешиваясь с запахом речной воды и бензина. Он усмехнулся, поправляя жилет — тот самый, расшитый серебряными нитями в узор, напоминающий одновременно кельтскую вязь и дым от опиумной трубки. В последний раз он надевал его в двадцатых, когда выступал в подпольных клубах под именем Виктор Фоксглоув. Сегодня вечер требовал если не театральности, то хотя бы той особой «архаичности», что открывает двери в чужие эпохи.
Рядом с ним, стоял Элфи Калдеркрофт в простом кашемировом свитере цвета слоновой кости и старых джинсах, которые стоили больше, чем месячная выручка половины заведений в этом районе. Он выглядел так, будто сошел со страниц романа Фицджеральда, случайно оставленного на скамейке посреди индустриального района.
— Выглядит как место, где можно потерять пару репутаций, — прокомментировал он с легкой улыбкой, разглядывая вывеску.
— Или найти пару приключений, — отозвался Оливер, чувствуя, как внутри разгорается знакомый жар. Вдохновение уже зудело под кожей, предчувствуя ночь.
Он замер на пороге, втягивая носом воздух, который пах всем сразу: хмелем, жареным мясом, кожей, деревом, потом, бензином и... жизнью. Грубые дубовые столы ломились от кружек, стены, увешанные кованым железом и рогами, отражали свет десятков свечей, вставленных в бутылки из-под виски. В углу, на небольшой сцене, его протеже — группа «The Owlbear's Lament» — разогревала публику. Бренор Стоун терзал электрогитару с таким выражением лица, будто от этого зависела судьба дварфийского клана, а Николетт Рейвенсвуд, укутанная в кружева и кожу, вцепилась в микрофон, выплевывая слова с яростью скандинавской воительницы.
Оливер улыбнулся. Место напомнило ему таверны, которые он знал — и которые хотел бы знать. Замшелые залы в Хайленде, где пахло торфом и кровью, куда захаживали якобиты перед тем, как уйти в горы. Подпольные клубы, где джаз был религией, а виски — святым причастием. Фолк-клубы шестидесятых, пропахшие потом и идеями свободы. Этот бар был всем сразу и ничем конкретно.
— Это... — начал Элфи, оглядываясь с искренним любопытством.
— Да, — кивнул Оливер, жестом приглашая его внутрь. — Именно то место, где рабы искусства вроде меня должны были бы провести последние лет двести, если бы не дурацкая привычка убегать от проблем.
Элфи шагнул вперед, и Оливер с интересом наблюдал, как «золотой мальчик» Калдеркрофтов вписывается в этот хаос. К его удивлению (хотя чему тут удивляться?) Альфред вписался идеально. Он не жался к стенке, не морщил нос от запаха дешевого табака, не оглядывался с брезгливостью. Наоборот — он поймал взгляд бармена, улыбнулся той самой фирменной улыбкой и через минуту уже держал в руках две пинты темного эля, одну из которых протянул Оливеру.
— Ваше здоровье, маэстро, — Элфи отсалютовал ему бокалом и сделал глоток с таким видом, будто всю жизнь только и делал, что пил разливной эль в байкерских барах.
— Элфи! Ты заблудился, дорогой? Бабка уже знает, что ты сбежал из своего золотого гетто?
Колесо Фортуны. Новая. Здесь. Сегодня. Она торила себе путь через толпу, и ее лицо светилось хищной радостью.
Элфи даже бровью не повел.
— Мари, дорогая, — отозвался он с той же интонацией, с какой обсуждал бы погоду на скачках. — А ты уже научила своих новых друзей различать вилку для устриц и вилку для омаров? Позволишь нам присоединиться к вашей грешной компании?
Фортуна прищурилась, и Оливеру показалось, что запахло озоном. Яркая. Чересчур яркая. Она горела изнутри огнем... который Оливер видел, чувствовал раньше. Сто лет назад. Двести? Время спутывалось, когда карта начинала гудеть в груди.
— Идем, — Элфи взял Оливера под локоть и потащил к столу кузины. — Познакомлю тебя поближе с моей любимой родственницей. Она кусается, но я привит.
Оливер встретился с ним глазами, и его пронзило...
Она стояла в дверях, и в ладони ее всегда находилась капля удачи для него. Темные волосы, светлые глаза, улыбка, от которой у него останавливалось сердце.
«Не беспокойтесь, маэстро. Вам повезет».
— ...может, ему и понравится? Так что, «господин из прошлого», как вы предпочитаете? Пожестче? Помягче? Чтобы щекотало? — под другую руку его подхватила темноволосая фурия, искрящаяся карточной магией.
Оливер моргнул, и видение сменилось.
Кудрявый темноглазый паренек, вечно встрепанный, вечно влипающий в истории. Он смеялся громче всех, шумел больше всех, рисковал чаще всех. И горел точно так же ярко.
Они оба сгорели быстро.
Слишком быстро.
Он помнил, как не мог поверить, что Фортуна может быть такой безжалостной к самой себе.
Помнил, как спустя десяток лет искал темноглазого юношу, а нашел только пустоту и слухи...
Он машинально опустился на лавку, придвинул к себе бокал с пивом и... вздрогнул от рыка в самое ухо. Тяжелая ладонь грохнулась ему на плечо, пришибая к сиденью.
— А это кто к нам пожаловал!
Годфри Фэйрчайлд возник из толпы, как медведь из леса, приземлился рядом, отхлебывая что-то неопознанное из глиняного кувшина. Его глаза, чуть мутные от выпитого, остановились на Оливере, и в них мелькнуло узнавание. Не личности — сути/
— Ты чего скис, друг? У нас тут праздник, а ты сидишь, как сыч на чердаке.
Он хлопнул Оливера по плечу еще раз, другой, сбивая меланхолию, вытряхивая из легких вековую тоску.
— Пошли плясать! — Годфри кивнул на сцену, где «The Owlbear's Lament» как раз заканчивали трек. — Самое время для хорошей джиги!
Бард почувствовал, как губы сами собой растянулись в улыбке. Чертов тарот — он не давал грустить никому. Впрочем, он пришел сюда не для грусти. Оливер попытался найти взглядом Элфи, но того уже тащили в центр зала, где образовался круг танцующих. «Золотой мальчик» упирался для вида, но глаза его смеялись. А на сцене Николетт заметила Оливера и помахала рукой, улыбаясь той улыбкой, какой улыбаются только любимым учителям. Бренор кивнул, продолжая терзать гитару.
— Пожалуй, — Оливер поднялся, чувствуя, как карта под жилетом пульсирует в такт музыке. — Пожалуй, я...
Внутри что-то щелкнуло.
Жар.
Знакомый, пульсирующий жар в груди.
Вдохновение, которое до этого просто зудело под кожей, вспыхнуло пожаром, требующим выхода. Карта за пазухой нагрелась, запульсировала в такт музыке. Слова начали складываться в рифмы сами собой, мелодия зазвучала в голове так явственно, будто кто-то играл ее прямо у виска.
— Черт, — выдохнул Оливер, понимая, что не удержит это в себе.
Он рванул к сцене, легко перемахнул через край, игнорируя удивленные возгласы. Бренор замер с открытым ртом, Николь уставилась на него круглыми глазами.
— Маэстро? — только и выдохнула она.
— Дайте ритм, — выпалил Оливер, хватая скрипку из рук опешившей девушки. — Играйте, как «Шторм на перекрестке», помните? Только быстрее, в два раза быстрее. Я задам рисунок, вы подхватите.
Николь и Бренор переглянулись — и кивнули. Они знали его достаточно, чтобы понимать: если Оливер Корнфлауэр выходит на сцену, значит, так надо. Значит, музыка не может ждать.
— Раз-два-три-четыре! — Бренор ударил по струнам, и ритм понесся, как табун диких лошадей.
Оливер прижал скрипку к плечу, смычок взлетел — и полилась мелодия. Она была дикой, пьяной, разухабистой, как джига в таверне на краю мира, но в ней слышалось что-то еще: тоска по дому, которого нет, радость встречи, горечь потерь. Он играл, и слова рождались сами собой, сплетаясь в историю об этом месте, об этой ночи, об этих людях.
Голос Оливера вплелся в музыку, хрипловатый, но цепляющий за живое:
Down by the black canal where the smokestacks rise
There's a rattle and a hum and a gleam in the eyes
Through a door of beaten iron, hear the thunder roll
Where the weary find their harbor and the lost find their soul
Он видел, как Годфри, стоя в толпе, расхохотался и поднял кружку в его честь. Как Марисса, забыв о своих играх с кузеном, замерла, вслушиваясь в слова. Как Элфи улыбнулся той самой улыбкой, которая, как говорили, могла растопить лед даже на самом пафосном приеме, — и раз за разом плавила его, казалось, давно забронзовевшее сердце.
They say he carries thunder deep within his chest
A spark that jumped from heaven when the card put him to the test
They say his laughter lingers where the broken-hearted weep
And he pours a pint of courage for the promises to keep...
Ритм ускорялся, и Оливер чувствовал, как тает в этом безумном танце, как карта питается энергией зала, как вдохновение наконец находит выход. Это было похоже на оргазм, на прыжок с обрыва, на первый глоток воздуха после долгого пребывания под водой.
So hoist your glass up high now!
Let the golden river flow!
At the Maelstrom, lads and lasses
Where the wild winds blow!
Зал подхватил припев. Сотня глоток взревела в унисон, и Оливер, оторвав смычок от струн, на мгновение замер, вглядываясь в это море лиц. Годфри у стойки, сияющий, как языческий бог веселья. Марисса и Элфи, танцующие в толпе: Фортуна и ее неуязвимый кузен, напоминающие ему о тех, кого уже нет. Николь и Бренор на сцене, играющие так, будто от этого зависит их жизнь.
«Пожалуй, — подумал Оливер, поднимая скрипку для финального аккорда, — мне стоит чаще появляться в этом месте».
Музыка взлетела к потолку, разбилась о старые балки и хлынула вниз водопадом звуков. И где-то в углах, в тенях, шуршали крысы, запоминая каждую ноту, чтобы разнести по всему Лондону.
HEY NOW, HEY NOW, WHAT DO YOU SAY NOW?
HEY NOW, HEY NOW, DRINK THE DAY DOWN!
HEY NOW, HEY NOW, BROTHERS AND STRAYS NOW!
HEY NOW, HEY NOW—
MAELSTROM!
Финальный аккорд. Тишина. И взрыв оваций, от которого, казалось, дрогнули стены ангара.
Оливер опустил скрипку, переводя дыхание. Николь смотрела на него с благоговением. Бренор широко улыбался. А из толпы уже пробирался Годфри с двумя полными кружками в руках.
— Чертов ты бард! — заорал он, перекрывая шум. — Ты только что написал гимн этого заведения! Пей, сволочь, я тебя сам буду поить сегодня!
Оливер принял кружку, сделал большой глоток и подумал, что, наверное, это и есть счастье.
]
